Терские игрушоцки

Красовская Ю.Е.

Вокруг света,1976, №4, с.68-71

СТерским берегом Белого моря я впервые встретилась в фольклорно-этнографическойэкспедиции зимой 1962/63 года. Река Умбане замерзала и при сорокаградусном морозеторопилась к морю, что-то бормоча на бегу.В реке кипели живые ключи, шумела водана камнях порога. В разовой заводи,клубящейся завитками пара и вспыхивающей радужными отражениям стынущего солнца,у рубленого мостика графически четко чернелашхуна - видимо, дожидалась лета. Эта картинкатерской зимы врезалась в память сразу и навсегда. Сама древняя Терская земля — Тре, как ее называли норманны («Земля, .покрытая лесом»), раскрывалась постепенно... С ее языческими оберегами, вольностью шутки, удалью карнавального перепляса в новогодние святочныегулянья. Год за годом я записывалабыли, сказки ипесни — прошлоеи настоящееТерского берега, и небыло им конца.

«Мы — новгородчи»,— и сейчас говорят старики терчане. Летописи утверждают, что уже во времена Ярослава Мудрого пришли сюдаушкуйники-новгородцы. Поразились обилию дичи и пушного зверя в лесах дремучих, рыбы красной — в реках и в море, скатными жемчугами речными залюбовались... Осели смельчаки первопроходцы. Деревни, села, погосты свои построили. Центром края стало село Варзуга, над рекой Варзугой в лесах стоящее. При Иване Грозном там было сто двадцать пять дворов. Веками шумели праздничные осенние Никольские ярмарки. Торговали гости терские и гости заморские...

«Мы — новгородчи, — вековечные рыбаки и охотники», - говорят терчане. Славна подвигами ратными, славна людьми суровыми, сильными, добрыми и веселыми, трудом их нелегким, славна рукодельными художествами земля Терская. «Художество» кораблестроения в приморском селе Кузомени дожило до 20-х годов нашеговека. Обряд старинный свадебный — многодневная музыкально-поэтическая драма народная справлялся в Варзугееще десятьлет назад. Сказки и сейчас сказывают в долгие зимние вечера. Когда полярноесияние освещает черное небо радужными химерами, руководитель колхозного хора,потомственная варзужанкаАлександра Капитоновна Мошникова, собирает всвою теплую, светлую избу подруг песни петь. И звучит снова и снова:

На солнечном всходе,

На угреве, да, Стоит

белая береза

Кудревата, да. Мимо ту

белу березу Кудревату,

да, Туда нету ни пути,

нет Ни дорожки, да,

Нет-то ни широкой, ни

Пешей, ни проезжой...

Разговаривают терчане — будтобылины напевают, будто сказки сказывают. Разговаривают буднично, «для себя», а слушать их праздник. «Поле-лугасей годросцветалисе, оны белыма цветамисколыбалисе...» — это хозяйка выглянула в окно, а в тундре — кипень белых цветов. «Лриходи-ко-се,да проходи-ко-се, Платонидушка дасвет-Ивановна!» - это гостьютак встречают... Буквально на каждом третьемслове в разговорных бытовых диалогахтерчан сверкают фейерверки острыхрифмованных приговорок, часторождающихся по ходу разговора:

- Сказывают, у Стрелковых намедни байнасгорела...

- А! Полдела, що байна сгорела: кабаки горят - и то ницё не говорят...

Наиболее удачный ответ чаще всего прекращаетсловесное состязание:

- Садись-ко, Офимья, цаю попей.

- А! Цай без вина — дак пей безменя!

Приговорки чеканятся быстро, в танцевальном ритме,кажется, вот-воткаблуки чечетку выбьют. Собеседник, наивно продолжающий спрашивать иотвечать всерьез, попадает иногда впросак.

- Што говоришь-то, Изосимовна? Не так ведь было,..

- Помешкай! Люди говорят про Тараса, а она:«Чертей полтораста...»

- Што? Што?!

- Больших чертей сто, а маленьких — двести, убыот тебя на месте.

- Знаешь, поговорим потом...

- Потом да потом... Отрубите топором!

Не древние ли ярмарочно-площадные скоморошьисостязания в остроумии лежат в истоках терских приговорок? Возможно. Недаром, называя себяновгородцами, терчане не забывают напомнить, что «всякий люд бежал сюда, на Терский берег, — и пугачевцы, и разинцы от расправы хоронились, и казаки всяки опальны, апрежде того — скоморохи»...

После Нового года, в короткие полярные дни, когдаоранжевое полыханиеутренней зари незаметно переходит в зарево вечернее, когда днем тени на снегу звучно фиолетовы,терчане ходят по селу из дома в дом «шелюханами», «маскированными» (ряжеными), с плясками,с песнями, шутками, смехом. В пышащих жаром русских печах пекутся целые стада козуль.

Козуля — будь то петух, гусь,бык, олень, корова или тюлень— это миниатюрная скульптура из теста.Имеется летописное свидетельство, что еще в XII веке наши предки лепили из теста фигурки быков и коров, поедали их, а затем «рикали, аки волове». В наши дни фигурное печенье утратило свойизначальныймагический смысл и стало игрушкой. На Терском берегу козулями оделяют ряженых детей, которые ходят с поздравлениями и добрыми пожеланиями из дома в дом. Однако в сутисвоей происхождение фигурного печенья восходит к обычаямритуальных трапез — братчин и«питий молебных пив».

Варзужанка Христина Николаевна Рогозина иуроженец поморской деревни Чапамы Алексей Митрофанович Чеченин помогли мне составитьдостовернуюи уникальную коллекцию характерных терских козуль. Оба «скульптора»отнеслись к моему заказу с полной серьезностью. «Козули-ти можно изладить. Почему нет? Только мукинадо настоящейаржаной, самой грубой, ежли даст тебе пекарь. Да поди не даст, дак...»

Но пекарь дал муки. И вот я сижу в горницестолетнего дома Христины Николаевны и с волнением слежу, как рождаются козули в еенегнущихся, похожих на узловатые корни деревьев, пальцах. Сначала кусочек теста, еще не принявформу, как будто на глазах одушевляется, становится теплой плотью. Большие серо-синие глаза Христины Николаевны —совсем молодые на морщинистом и чуть одутловатом лице («сердце да астма замучили,дак...») — по-особому светятся, как уженщин, когда они «обиходят» телят,козлят, ягнят — «дитяшей» своей домашнейскотинки. Руки работают споро иласково. Кажется, сами по себепоявляются немного неуклюжий крепкийзвериный торс, четыре ноги, голова.Работа идет поэтапно, как в профессиональном творчестве: крупный, средний план и наконец проработка деталей. «Вот мы тебе ножки... ножки изладим. Рожки... глазы наметим. Пущай глядит — неслепому ведь жить... Кто вышел? Ан лось,лось, голубушка...»

Конь с всадником, лось, бык, корова, тур-баран — златы рога (и это сохранилось в памяти народной, хоть туров давно уж нет), турицазлаторогая — животные, некогда символизировавшие солнечное божество и связывавшиеся с образом Ярилы, следуют один за другим. В большинстве терских козуль повторяется каноническиобобщенная форма некоего «животного вообще». Эта свойственная древнейшему изобразительному искусствунезавершенность вынуждает «зрителя»мобилизовать собственное воображениеи стать как бы соучастником процесса«оживления» образа. Почти одинаковым туловищем наделены конь, олень, тюлень, лиса, заяц, корова, лось, баран и даже...петух. Но едва заметные детали делаюттело оленя более легким, тюленя — приземистогрузным, сообщают фигурке зайцалегкость и стремительность бега.Наиболее тщательно, реалистическипроработана голова животного. Обтекаемая шея и голова отличают тюленя. Напряженная ичутко вытянутая шея — лисицу. Различныйизгиб рогов не позволяет спутатькорову и барана при сходствеостальных фрагментов. Гребень петухаочень точен и ярко характерен. («Как же! Петушок-от ведь. Нешто не видишь? Гребень у него — и все тут! Петух и есть, дак...»)

В Чапаме, пока Чеченин лепил трех великолепных оленей в сбруе и с упряжью, его жена, почти слепая добрая женщина Калисфения Евдокимовна, рассказываламне о козулях. «В Рожесьво ране пекликозули. Нынце и в Новой-от год тожепекут. Прежде все боле мужики козули-тилепили. А нынце мало кто может. Вот мой хозяин оленей еще делат. А так все больше старухи-ти да жонкилепят. Вот наладят их, полну пецьнасадят. Тесто круто, из самой цернойда грубой муки, без соли, без сахарив, пресно, дак... Потом испекутьсе —вытянут. На божницю преже ставили передиконами... Зачем, спрашиваешь. Щобы, видишь, олени у хозяина в дому велись бы, плодились барашки, теляты, птиця. Имена надавают: Беляна, да Белек, да Чернуха, да други... Так они там, козули, и стоятполной-от год до Рожесьва другого. Тогда новые испекут, а ти там, стары,не бросят. Ни! Що ты... Скотине в пойло окладут, птицам разкрошат. Говорят, хорошо, щобы скотина да птиця съела... А еще дитятам отдавали. Ходят они с мешкамы, славят хозяина, хозяйку, сулят им добро далад, — тут дитяшам и отдавают вси козули.Они их тягают-тягают, играют с има, едят, дак... А уж к цему ето все, сказать незамогу: не нами заведено, первобытны старикизаводили, нам не сказали...»

Сравнительно недавно на Терском берегу во множестверезали деревянные игрушки (по-терски игрушкуназывают бобышкой) и прялки. И сейчас рыбакив краткие перерывы между работой плетутдля своих жен корзины, короба, точат ираскрашивают веретена, изредкавырезают прялки.

—Мужики-ти зимой запоезжают на тороса,в становища-ти, зверя бить, — рассказывала мне одна из терчанок. — Вецера-ти долги. Оны и вырезывают при луцине (потом — уж прикеросинках, лампах сидели) бобышки, да веретена, да прялки. Розкрасят красками— то ль не хорошо ли!.. С торосов уж едут — андел тут жоноцок да дитяшей встрецу бежит!Дети уж знают: им напасено бобышок, руцонки тянут...

Ямолода ишше была, да поезжала в Мурмансько,сыну тамот-ки торгового коня игромого и купила. Привезла до дому. Обрадел. Все возил, возил. А потом гленёт глазом на торгового коня — да на своедельнёго (у отця мого на торосах внуку делан). Опеть гленет натого... Опеть — на друтонкого. «А ведьдедушков конь-то лучше, — говорит. — Порато баской!» Так и бросил коня торгового.

У дедушка мово была, помню, панья (по-нонешнёму, так кукла) сделана. Из дерева вытоцена, разкрашона. В кофтани —веришь ли? Помню, бантоцьки (ныне пуговяцками зовут) цорни, кофтан красной. В сапогах, с усам, сбородой. Мужик был сделан. Интересной такойболванцик, истуканцик, дак...

Мыс подругой, ожидая в селе Чаваньге«кукурузника», которому синоптики, повыражению терских старух, «никак недавали «добра» на вылет», — буквальноизвели чаваньжан расспросами о«своедельных» деревянных игрушках.Хоть издали глазком взглянуть. Но все игрушки были «приломаны и в печи сожганы». И вот однажды утром прибежали запыхавшиеся дети:

—Тетя Юлья! Ходите! Дедушко Ефим вам панью делат...

Бежим к Ефиму Григорьевичу Клещеву, которому накануне пытались навязаться в помощники бревна катать, исподтишка докучаярасспросами, «как панья делается»... Это был могучий, стройный, очень высокий семидесятилетний человек, к которому как-то не подходило слово «старик».Глаза яркой голубизны, лицо открытое, ясное, ласковое. Клещев без иронии отнесся к интересу горожан ккрестьянской старине. То линачитанность помогает здравому пониманиювещей, то ли врожденная широта взглядов,то ли многолетняя практика работы слюдьми (в прошлом — бессменный председательсельсовета. Ушел на пенсию, а всеравно без людей и без забот неживет), И вот среди насущных заботвыделил время для такого, казалось бы, «несерьезного» дела: приезжим паньювырезать, как прежде делали. Пахнущая вянущим березовым листом изба полна детворы. Горящиеглаза. Молчание, прерываемое шелестомребячьего шепота:

—Глядь-ко! Голова! Голова ведь тут, поди, будет... А ноги у ей где?..

На табурете восседал торжественный, сияющий и серьезно-тихий Ефим Григорьевич с небольшой березовой чурочкой в однойруке и с охотничьим ножом — в другой. Покомнате неслышно ходила жена, подносягусиные перья, кисточки, краску,олифу и устанавливая все это на втором табурете перед мужем. Прозрачныестружки кудрявились вокруг ножа, обнажающего тайну фигурки, будто скрытой до временив чурочке. В том, как уверенно икрасиво работали гибкие, сильные иумные руки, как ловко двигались пальцыЕфима Григорьевича, было нечто от торжественности ритуала, священнодействия.

- Руки мы паноцьки сделаем... Барыня городська, шляпу ли рожком наденем, дак.. Глаза, нос, рот и уши нужны ведь... Кофту розкрасим в красный-от цвет... Прическа у жонки должна быть - сделам черны волоса. — негромко,раздумчиво комментировал свою работу Ефим Григорьевич. По комнате плавал восхищенный ребячий шепот и вздохи.

- Ну вот вам, барышни, паночка настояща досельна^[2] чаваньська. Краски высохнут — в Москвупоедет жить.

Вытянувшись в струнку, под женской одеждой конца XIX века на нас с загадочной строгостью гляделистуканчик со скуластым лицом саамского типа.Сосед Клещева, раньше вырезавший панок, а сейчас — полуслепой старик, придирчиво поднес игрушку к глазам и ворчливо сказал:

—Быват, не саамськой ли истукан у тя родился?

В который раз при мне терчане называют народные игрушки «болванами», «истуканами». Это явно неспроста. Ведь в древности на Руси так называли скульптурные ритуальные изображения языческих божеств — идолов. Вероятно, в глубинах народногоподсознания теплится историческая«сверхпамять» об изначальномкультовом назначении игрушки-куклы. Исейчас у ряда народов еще можно встретить куклу — предмет игры и в то жевремя — предмет культовых действий, так каккукла для них — изображение обожествляемогопредка, тотема рода, семьи...

Античнаяплавность линий и загадочная отчужденность роднят сдревнейшими тотемическими изображениямиживотных и «своедельного чаваньгского коня, сделанного «на торосах» в начале20-х годов Всеволодом Александровичем Клещевым. Игрушечные олени, которых на скорую руку при мнесработал из сосновой лучины житель деревниОленицы Николай Сильвестрович Кожин, изящной условностью линий напоминают наскальныерисунки первобытных людей. Технология изготовления игрушки очень проста, но олени эти одинаково красивы и уместны и в крестьянском доме, и в современномгородском.

Потребность в «рукодельном художестве» прорывается буквально на каждом шагу. Сравнительно молодой варзужанин Федор Григорьевич Рогозин (сын мастерицы по козулям) как-то вырезал на зимней ловле, на Вял-озере, абсолютно реалистического черного жеребенка и деревянных птиц, повторяющих общеславянскую форму классических глиняных птиц-свистулек. Нет-нет и сейчас «изладят» прялкудля жены, для дочери, а то и длямаленькой внучки. По местной традиции, прялки не расписывались, а толькопокрывались слоем олифы..

Сохраняющиеся и поныне у старых варзужанок праздничные женские наряды отражают художественно-прикладные традиции терского костюма середины XIX века, несмотря на то, что некоторые костюмы сшитынедавно, а многие вышивки на рукавах регулярно обновляются. Женские головныеуборы — повойники рытого бархата с серебряным или золотым шитьем с вкраплениями речного жемчуга — и сейчаснепременная принадлежность наряда пожилых терчанок.

«Своедельные художества» Терского берега такая же часть жизни терчан, как терские песни, свадебная игра, зимние святочные гулянья, летний трудовой праздниквыезда мужчин на рыболовецкие заимки — «тони»... Рукомесло терчан не должно угаснуть.Его достаточно стимулировать хотя быморально: живым интересом, уважением, признанием его художественной ценности.

Мне бы хотелось, чтобы в будущем мои дети, как и я, пришли на Терский берег за сказкой-былью и увидели древо Искусства народного еще болееукоренившимся и разросшимся. Чтобы они, как и я, знали: постучись в дверь влюбое время — полярной ночью, осеннимрассветом, когда тянет холодный ветер«моряна», белой ночью, окутанной «Травами шелковыми и цветамилазоревыми», — тебя примут и поделятся всем:хлебом, песней, обыкновенными чудесамиискусства. Чтобы им сказали, как и мнекогда-то на Вялозере:

—Заходи, заходи, гостьюшка желанная! Чайку с дороги дальной попей. Отогрейсе на печи... Шанёжки впору поспели: тебя дошидалисе. Розуйсе, разболокайсе, спатьповались...

—А что же Вы не спрашиваете, откуда я, кто такая?

—А что спрашивать-то? Надо будет, сама скажешь. А не скажешь — знать, не надобно. Не обидимсе. А кто такая— и так видать: человек, как и мы. Наше дело— принять, отогреть, накормить, розвеселитьдушу гостю...

[1] Андель — сколько (местный диалект).

[2]Досельна — давняя, старинная, древняя

Читайте также на эту тему:

Терские игрушоцки

Красовская Ю.Е.

Материалы для изготовления кукол

Дистанционное обучение кукле